Владимир Цмыг. "Дикая стая" (остросюжетная повесть)



ГЛАВА 1.

Долина, зажатая каменными откосами сопок и морем, залитая лавой кедрового стланика, надвое рассечена узкой речкой. На южном конце гигантской дуги недавно упавшая скала перекрыла единственную тропу в долину. А тогда, тридцать лет назад, воя от страха и холода, Степан убегал от смерти, когда прилив прижал его к "прижиму"... По-собачьи вплавь он успел обогнуть мыс. Многое он забыл в своей бродяжьей жизни, но ту ночевку возле сгоревшего барака, где сновали большие крысы, помнил всегда...

А все желтая змейка в белом камне!.. Утром, набивая рот крупной ягодой, на откосе сопки он откинул смородиновую плеть... и полыхнул тот искристый камень в желтой плите песчаника! Та желтая змейка потом извивалась на тротуарах ночных городов, в лужах дождевой воды, в глазах женщин, разгоравшихся от страсти, на серой известке общаг, на влажных потолках палаток, в окнах вагончиков, заляпанных грязью, в спиралях электроламп...

Смирив быструю речку, шипели маленькие волны прилива, в костре трещали смолистые коренья, стреляя золотыми искрами. Вдруг в багровый круг света выкатился визжащий клубок, который тут же раздвоился: вверх взметнулась рыже-белая молния, и снова упала на пузатую крысу. Визжа от ужаса и злобы, крыса перевернулась на спину, стальными зубами пытаясь вцепиться в гибкого, стремительного охотника. Обманный прыжок в сторону горностая, и вот уже его зубы сомкнулись на шее противника, хрустнули позвонки. С глазами, как угли в костре, выгибая спинку, маленький хищник поволок добычу в кусты. Как и тридцать лет назад, над сопкой горела яркая звезда. Там - родной поселок Степана, там могилы отца и матери. Плот налетел на громадный валун, скрытый водой, отца веслом в висок, плот вдребезги. Мать, тихая, немногословная белоруска, без своего Ивана, коренного сибиряка, постепенно иссохла от тоски. Теперь вместе лежат под одной оградой. При больших деньгах Степан порывался съездить на родину, но деньги как-то быстро кончались, и задуманное приходилось откладывать.

Инстинктивно он боялся власти вещей, веря, что и они имеют душу, постепенно поглощая человека... Богом подаренную жизнь Степан не хотел тратить на мелочи. Но за свободу надо платить: он знал, случись что-либо с ним, никто о нем не позаботится, как и он ни о ком не заботился. Бродяжья жизнь, не дав семьи, научила многому: резко оторванный от городской цивилизации, Степан не чувствовал себя рыбой выброшенной на берег. Знакомый мир, как будто он из него никогда не выпадал, обступил со всех сторон.

Как всегда неожиданно, судорожно-дико заорал куропач, с другого берега, где разрушенные жиротопки, ему отозвались сразу несколько. От злорадного хохота птиц долина вмиг стала еще угрюмей... Еще больше отвечая этому впечатлению, из распадка, откуда вытекала речка, донесся заунывный волчий вой. В прерывистый, одинокий вой вожака влилось несколько голосов, но в них не было той пронзительной печали и тоски, почти отвечающих человеческим переживаниям. Молодые волки мало еще прожили, на их шкурах пока немного боевых шрамов...

Глотки чая перемежая затяжками сигареты, Степан думал о своем последнем видении желтой змейки, которое и подтолкнуло к этому неожиданному броску через всю огромную страну...
...Совсем недавно однажды он проснулся на другом конце страны в чужой, богато обставленной квартире. С отвращением ко всему миру, принялся вспоминать вчерашний вечер... Но всплывал лишь тот момент, когда во дворе своего дома он встретил давнего товарища, с коим и отправился в кабак вспрыснуть встречу.

На кресле, обитом голубой материей с мелкими золотисто-фиолетовыми цветочками, Степан увидел белоснежные батистовые трусики, по которым ползла, извиваясь, все та же желтая змейка, только вместо головки - крестик...
Вдруг полоснула, пробившись сквозь тяжкое похмелье, мысль, осветившая сразу все!..
Рядом с ним (подушку завалили густые медные лохмы) девушка. Он видел половину белого, гладкого лица, край спекшихся, пухлых губ. Не в силах понять, каким образом он очутился в постели с такой роскошной девкой, Степан уставился на антикварный с инкрустациями столик. Коричневые гнутые ножки утонули в шкуре белого медведя. Фужер коньяка окончательно прояснил голову.

Посасывая ломтик лимона в сахарной пудре, он косился на спящую. Струящаяся, черная атласная простыня резко подчеркивала белизну ее круглого плеча. Эта красотка Степана сейчас нисколько не интересовала: многолетнее наваждение, желтая змейка в центре белого камня, наконец, обрело четкие, зримые черты. И он рванулся к неожиданно появившейся цели... Когда за собой закрывал дверь, рыжеволосая хозяйка даже не шевельнулась в постели. Денег за проданную чужую цепочку хватило на билет через всю страну. На снаряжение и провиант на рынок ушел весь его гардероб.
....Поиски Степан начал с того места, где когда-то, воя от холода и страха, пробивался к спасительной долине...

Известняк, песчаник, гранитоиды, кое-где на поверхность выходили тонкие пласты бурого угля. Для Степана, много лет проишачившего в геологоразведке, они не были просто каменяками: медный колчедан он всегда отличит от золота, гранит от базальта. Он знал, какой бур, с какой коронкой возьмет ту или иную породу, сколько требуется аммонала на каждый шпур, чтоб взрывом обнажить рудное тело...

Молотком постукивая по выступам, нашлепкам, наростам, саперной лопаткой со скалы сдирая мох, лишайники, мало-помалу Степан удалялся от мыса "Упавшей скалы". Прямо из-под ног с оглушительным треском крыльев взлетали куропатки в камуфляжной окраске. Прошлогодней, черно-красной брусники, еще полной кисло-сладкого сока, много на полянах.
Меж корнями кедрача чернели скважины нор, из которых выскальзывали необычайно большие, серо-бурые крысы. Степана передергивало от отвращения: крысы напоминали о загаженном дворе его бывшего жилья в Санкт-Петербурге. Обитатели сточных канав, помоек, подвалов отсюда вытеснили бурундуков и зайцев. Да и куропатки здесь не гнездились, прилетая лишь на кормежку... Перетопленные на жир, касатки и белухи мстили даже после своей смерти...

...Вечером с аппетитом поглощая похлебку из куропатки и пшенки, Степан свободной рукой к глазам подносил бинокль. На черно-синих илистых буграх нежились рыженькие, изящные акипки, ларги с красивой светло-серой шкурой, где разбросаны черные, остроугольные пятна. Темно-серый с желтизной огромный лахтак (морской заяц) почти сливался с цветом ила. Но что это?!
Бросив ложку в котелок, Степан двумя руками обхватил старенький, топографический бинокль.
В зарослях кедрача, где редкими проплешинами рыжели поляны, то появляясь, то вновь исчезая из виду, параллельно нерпичьему пляжу двигалась цепочка волков. Ветер дул с моря, кусты скрывали хищников. Узкая галечная полоса отделяла илистый пляж от глубоких, мутных ям.

Точно совещаясь, волки секунд на двадцать сгрудились в кучу... Но вот, разделившись на две группы ( по пять особей каждая), набирая скорость, помчались в разные стороны. На сером окрасе шкур Степан вдруг заметил редкие, смутные пятна: собаки с примесью волчьей крови!

Морзвери, разморенные вечерним солнцем, потеряли всегдашнюю осторожность.
Точно по команде, с разных концов зарослей (гремела галька под мощными лапами) одновременно вырвались две пятерки, отрезая нерп от воды. Изящные акипки весом не более тридцати килограммов скользнули вниз, почти без брызг ушли в глубину. Двух ларг и лахтака охотники взяли в клещи.

Таща на себя собак, в клочья рвущих их шкуры, ларги отбивались острыми, как шила, зубами, но они были обречены. Трехсоткилограммовый лахтак, как бульдозер, шел напролом. Полуволк, широко расставив ноги на его спине, пытался прокусить прочную, как броня, шкуру, чтоб добраться до шейных позвонков. Тормозя лапами, двое других за задние ласты придерживали слишком крупную добычу. Вместе с рычащими хищниками морской заяц в каскаде брызг ухнул в глубокую яму. Вынырнув, отряхнувшись на берегу, полуволки кинулись добивать пятнистых красавиц...

Захватывающей дух такой охоты Степан прежде никогда не видел: как она спланирована! Точно стаю очень долго натаскивал искусный в этом деле человек!.. Впервые за последние несколько дней жизни в долине он почувствовал себя весьма неуютно.
Тем временем охотники наверх потащили две обезображенные туши. Точно лак, кровь ярко, сочно сверкала в лучах заходящего солнца

- Черт побери! - еще раз удивился Степан. - Даже знают, что начался прилив...
Хищники от еще живой, пульсирующей плоти отрывали большие куски, быстро проглатывали и снова лезли в кучу. Чаячий, бело-дымчатый гортанный водоворот клубился над охотниками. Отгоняя назойливых птиц, звери клацали клыками. Первым нажрался вожак, Степан вычислил его по величине и повадкам. На берег реки вышел мощный широкогрудый пес с длинным крупом, и ушами несколько большими, нежели у волков. Кроме волчьей крови, в нем явно присутствовала кровь овчарки...
Подняв лапу, кобель пустил желтую струю на карликовый краснотал, отбежав метров двадцать, снова помочился. Ему явно не нравилось, что здесь чужой, всю долину он считал своей. Покуда река, вздувшаяся от талой воды, разделяла соперников, но как вода спадет...
"Территорию метит, - криво усмехнулся Степан, - черта, которую человеку не следует переступать..."

Он мрачно сосал сигарету: эти собаки почти не знали человека, они ни разу не залаяли. Одичавшие псы такой величины и силы пострашнее волков. Волк не знает характера человека, предпочитая держаться подальше от него, в собаках же память о прошлом живет долго... Желая проверить, Степан приставил к плечу приклад обреза двенадцатого калибра, вожак тут же отпрыгнул в кусты. Хищники с раздувшимися животами вяло копали ямы под корнями кедрача. В бинокль Степан тщательно всматривался в каждого члена стаи, отмечая присущие только ему индивидуальные черты. Две суки, видимо, сестры, семь кобельков - их одновременный помет, отец же - вожак...

Полакав пресной воды, полуволки выровнялись в цепочку (впереди вожак, за ним суки, следом остальные) и затрусили к распадку, где, видать, были их логова. Степану стало жаль прочного, нейлонового троса, на котором он спустился в долину. Чтоб на гребне сопки отвязать конец, надо как раз пройти через тот распадок...
Солнце зашло, но было довольно светло, начались белые ночи. Прилив остановил течение реки, отчего стояла необыкновенная тишина. По небу и кромке моря шарили прожекторы далеких траулеров - шла охота на весеннюю сельдь. ...Рано утром, когда, розовея, белый пар еще ворочался над речкой и бухтой, Степан собрал бамбуковый спиннинг. Он знал, кроме гальянов, сейчас в реке нет никакой рыбы, косяки горбуши лишь на подходе. Но интуиция, которой иной раз он доверял больше, нежели реальности, подталкивала к рыбалке...

Блесны у него из чистого серебра. В Норильске в ресторане "Таймыр" новоиспеченный кореш за столиком по пьяни подарил слиток. Наверно, спер его из лаборатории никелевого завода. На седьмой бросок мощный рывок на глубине в дугу согнул удилище, томительно заскрипел бамбук... У Степана от волнения взмокли подмышки: а вдруг коряга? Но на конце толстой лески чувствовалось что-то живое, большое, мускулистое, до поры не показывавшее всей своей силы. Степан спустился вниз по течению - там берег пологий. Боясь за удилище, он руками схватил леску, жилка до крови врезалась в ладони.

Степана поразила величина плоской, лакированной головы, с белесыми жаберными крышками. Булыжником он сделал на ней вмятину. Степан долго не мог понять, что за чудище тяжело ворочается на берегу, широким хвостом вяло хлопая по земле. Слизистое, пятнистое "бревно" облепили бурые листья, сухие травинки, песчинки. Пасть (свободно поместится кряква) усеяна мелкими, острыми зубами, брюхо белесое, бока в зеленоватых разводах, спина черно-зеленая. Безчешуйное тело покрыто толстым слоем слизи. Бычок морской? Но на башке нет рогов. А-а-а!.. Налим! Точно, налим! Вон белые усищи, как у запорожского казака.

Степан точно знал, раньше в этих местах никогда не водились налимы, хотя... Раз бурундуков заменили крысы, почему бы ни появиться здесь этому пожирателю падали.
...Когда в очередной раз он отводил в сторону смородиновую кисть с розовыми бутончиками цветков, душа его замирала... Но по опыту Степан знал: только дуракам удача дается запросто. Может, это оттого, что фартом они до конца не воспользуются... Чаще всего удача насмешливо улыбается избраннику, когда ему уже ничего не надо в жизни...

Обухом топорика Степан сбивал песчаные, запекшиеся земляные корки, шоркал саперной лопаткой. Все тот же желтовато-серый песчаник, серый гранит, известняк, крошившийся в руках слоистый бурый уголь с красными крапинками. В сознании начинала вспухать мысль: не было никакого белого камня с желтой змейкой, это всего лишь запомнившийся детский сон! В бессилии он опускался на землю, рукавом джемпера вытирал грязный, потный лоб, бездумно глядя перед собой. Вокруг лица, покрытого красноватым майским загаром, звенели первые комары. Как бы подавая надежду, отметая временную неуверенность, в трещинах скалы трепетали нежные, голубенькие цветочки...

С ожесточением Степан врубался в жилистый стланик, отбрасывал в сторону каменные обломки, продвигаясь все дальше и дальше вдоль отвесной стены. Иногда слышался характерный звук, стальное лезвие топора впивалось в черно-желтую кость морского великана... Тридцать лет назад на том берегу речки, рядом с разрушенными жиротопками, Степан видел громадные черепа, выбеленные дождями и солнцем. Из черных глазниц вылетали птички, высовывались усатые мордочки крыс со странно любопытно-умным взглядом...

Жиротопки сожрали могучие лиственницы, на смену им пришел карликовый кедр, и березка - природа не терпит пустоты. Но на смену лучшему всегда приходит худшее...
Вдруг тонкий, дугообразный корень зацепил ногу, упав, он в кровь разбил лицо. Матерясь, Степан уже было замахнулся топориком, чтоб перерубить злополучный корень, но... Из буро-желтой хвойной подстилки торчала черно-зеленая дужка цинкового ведра.

...Быстро волоча морковины хвостов, из шалаша прыснули крысы. Степан злобно выругался, он никак не мог примириться с тем, что обитатели сортиров и помоек так вольготно чувствуют себя в этой первозданной долине, начавшей забывать людей...
На голос Степана на берег вылетел вожак, из-под задних, мускулистых ног брызнули песок, камешки, травинки. Вздернутая верхняя губа обнажала мощные, белые клыки. Такой может разом и с двумя волками расправиться!
"На бой вызывает..." - усмехнулся Степан, песком надраивая найденную находку. И все же ему было не до смеха: скоро сойдет большая вода... А ежели они всей стаей налетят? Ну два выстрела из обреза, потом топор, нож, а после...

ГЛАВА 2.

Ровно через две недели, неподалеку от распадка, он нашел свой заветный камень!.. А ведь мог пройти мимо... Так, на всякий случай, черкнул по наросту стальной лопаткой, и в серых сумерках белой ночи брызнул пучок синеватых искр!

Вот она долгожданная, мучившая его десятки лет, змейка в восковом камне!.. Вот оно начало безумного старательского фарта, о котором рассказывают древние старики, ходят легенды! В кварце в виде вопросительного знака отметилось то, что разом меняло всю его жизнь, судьбу! Грозное дыхание провидения льдом обожгло сердце Степана...
- Вот и все... - как-то даже равнодушно проронил он, в изнеможении опустившись на землю. В нем неожиданно перегорел азарт, исчезло жадное, всепоглощающее нетерпение. Без единого движения, точно статуя, он долго просидел рядом с золотой жилой. Комары ало взбухали на шее, лице, но он не чувствовал боли...

...Опьянев от пресной воды, в фонтанах брызг по перекатам носились ошалелые лососи, не успевшие с приливом прорваться в озеро в распадке, где три года назад они появились на свет. От напора пойманных рыбин дрожали колья ловушки. Порядочный кусок японской нейлоновой сети недавно ему подарило море...
Сачком он выхватывал рыбин, брал только самок. Горбуша еще не изуродована брачными, лилово-красными полосами, точно кровоподтеками. От серебристой чешуи веяло йодом, водорослями, солью, свежестью моря. На днях, на отмели Степан нашел эмалированный тазик с дыркой посредине: кто-то, дурачась, прошил посудину из карабина. Отверстие Степан забил деревянным колышком, теперь в тазике рдели бруски икры. Выброшенные из ловушки крабы, угрожающе вскидывая громадные клешни, шевеля усами, скрипя панцирями, ползали по гальке. Как разноцветные тарелки (фиолетовые, розовые, лиловые) колыхались медузы.

От чистого воздуха, родниковой воды, вкусной, здоровой пищи Степан поздоровел, посвежел. На коричневом лице озерами мерцали светлые глаза, волосы на голове выгорели до соломенной желтизны, борода же темная. От работы в штольне брезентовые наколенники на обоих джинсах протерлись до дыр. Хорошо бы взять лахтака, шкура у него железная, но другой берег реки пока чужой. Недавно мочой вожак пометил галечный островок посредине речки...

Золотоносная жила в песчанике под углом шла к вершине сопки. Кварцевые "карманы" (пустоты), как пояс контрабандиста, набиты самородками. Одни с бруснику, другие величиной с жакан, иные со спичечный коробок, попадались и намного крупнее. Плоские, квадратные, ромбовидные, порою самой немыслимой конфигурации. Самородки, где нужна небольшая доработка, чтоб в них полностью выразилось то, о чем неосознанно хотела сказать природа, он отдельно складывал в мешочек для образцов. Золотая жила гигантским мушкетным раструбом выходила наружу у подножия сопки, со стороны моря скрытая зарослями кедрача. Забираясь в горную выработку, Степан думал: "В раструбе уютная бы вышла пещера, над входом гранитный выступ в виде козырька защищал бы от дождя и снега...." Зимовать здесь он не собирался, но странным образом, сам того не замечая, делал все, что готовило его к зимовке...

Два геологических для образцов мешочка уже туго набиты, третий же - пока наполовину пуст. Каждый мешочек, наверное, весом около пуда. На это золото Степан мог бы купить старинный дом, где в последнее время работал дворником, отреставрировать его. Осталось бы еще на самый роскошный лимузин, шикарных шлюх, на поездки за границу. Но могли быть - "перо" в сердце, удавка на шее, пуля в затылок...

Проходка шла быстро, не надо ставить деревянные опоры, гранит со всех сторон. Штольня, как длинный, каменный гроб... Глыбы золотоносного кварца (надо дробить кувалдой, потом промывать в лотке) он выносил из штольни, складывая в стороне от пещеры. Груды кварца Степан маскировал пластами дерна. Со временем ягодники, цветы, мох сплетутся корнями, и никто уже не догадается, что в этих мшистых буграх золота на десятки тысяч долларов...
...На цепи над огнем в котелке бурлила грибная похлебка. Железный навес над очагом (лист он отодрал от ржавого плашкоута, разбитого о клык рифа) втягивал в себя дым, сквозь отверстие в стене выбрасывая его наружу.

Чем больше прибавлялось самородков в мешочке, тем равнодушнее Степан смотрел на тусклый от амальгамы металл. Вдруг исчезла цель, ради которой он неожиданно сорвался с насиженного места. Остался лишь азарт охотника, но охотился он на...

На задних лапах с оскаленной пастью медведь, припавшая к золотому суку рысь, напрягшаяся перед прыжком, сохатый с тяжелыми лопастями рогов, изящная пальмовая ветвь (точно из стихов Лермонтова). Но самое ценное в его коллекции - необъяснимо знакомый силуэт, точно материализовался сон... Ветер сгибает стройную фигуру девушки, плавные руки вскинуты к небу, золотые длинные волосы облепили лицо. Такое может произойти лишь случайно, и обязательно выполнено самой природой...

Сейчас он, может, самый богатый на всем побережье Охотского моря, но все равно у него не было малости - -хотя бы заплесневелой хлебной корочки! Прямо из котелка допив остатки похлебки, Степан твердо решил: "Все!.." Завтра вход в штольню он замурует камнями, прикроет ветками кедрача. О близком будущем он не хотел думать...
Больше недели назад пойманная крыса, бренча цепочкой от капкана на горностая, вытянула усатую мордочку в сторону человека. Мало-помалу она становилась ручной. В своем одиночестве Степан уже полюбил ее, успев привязаться к своему "Ваське". Уже привыкшая к сытой несвободе, крыса чистилась, сидя на задних лапках. Шерстка у нее не сплошь серо-буроватая, как казалось прежде, а с серебристым отливом на боках и брюшке, и лоснилась. Такого крупного экземпляра Степану ранее не приходилось встречать.

...Вода спала, на перекате уже по колена. Вожак ожидал, когда человек спустится к воде, галька летела из-под его задних ног. Странный восторг ознобом пробежал по позвоночнику Степана: теперь он сам желал этого боя... Встав на четвереньки, оскалив крепкие зубы, он зарычал. От такой неожиданной сцены полуволк замер на мгновение, но тут же в каскаде брызг большими прыжками помчался по перекату.

Крепко сжав рукоятку ножа (лезвие обращено назад, чтобы не было видно блеска стали), человек ждал. Такого длинного клыка у зверя нет, а, значит, они на равных. Когда полуволк вымахнул на пригорок, Степан еще раз убедился, без ножа у него не было бы никаких шансов... Пес, как танк, с широченной грудью, мускулистыми ногами, тяжелый череп оснащен громадными клыками. Даже полярный волк уступал ему по напору и величине. Вожак испытанным приемом, как в зимних боях с волками, хотел сходу ударом груди на спину опрокинуть противника, и вцепиться ему в горло. Но боец-охотник уже в прыжке неожиданно наткнулся на ослепительно сверкнувший большой клык. Удар пятипудового тела, оплетенного мускулами, был настолько силен, что Степан на несколько метров отлетел в сторону, затылком ударившись о камень. В розовой пене ощерив клыки, весь еще в порыве, недоумевая, почему он так внезапно ослабел, полуволк полз к своему врагу, которого уже не видел из-за предсмертного тумана, наползшего на глаза. Рыча, вся стая сгрудилась на берегу. С окровавленной головой, в кармане куртки нащупывая патроны с волчьей картечью, Степан попятился к кустам, где лежал обрез.

На покрасневшей от крови мшистой щебенке, вытянувшись во весь свой великолепный рост, лежал зверь... В который раз победила человеческая хитрость и коварство! Не удержавшись, Степан пальцем тронул клыки, недавно в клочья разрывавшие крепчайшие нерпичьи шкуры. Тяжеленную тушу подтащив к вешалам (столбы, врытые в землю, сверху же прибита жердь), он принялся за работу. На другом берегу суки тоскливо, заунывно, как бабы в деревне, оплакивали своего хозяина. Нож срывался, неожиданно становились неловкими руки, пытаясь подавить в себе непонятную вину, матерился Степан.

Повинуясь скорее наитию, нежели озорству, на высокий кол он водрузил собачью голову. Оскаленная пасть обращена в сторону моря, где вход в бухту стерегли каменные клыки рифов...
Соскребая мездру с роскошной шкуры, протирая ее древесной трухой, Степан краем глаза следил за суками, которых непреодолимо влек знакомый запах вожака. Поджав хвосты, они медленно пересекли реку. Степан понимал позу их тел: суки приниженно говорили, что принимают его за нового вожака и хозяина, подчиняются ему. В отличие от своих диких сыновей, в прошлом они знали человека, хотя многое забыли.

Суки подползли еще ближе, видна косая желть пронзительных волчьих глаз. Перед дождем взбесились комары, собаки лапами с морд смахивали рубиновые гроздья. Степан обращался к ним, как к существам, понимающим человеческую речь:
- Ну, что смотрите? Если б не я его, он бы мне точно глотку перегрыз!..
Розоватую изнутри шкуру кинув на седые вершины стланика, измотанный Степан побрел к пещере. Сильно болела пробитая голова. Васька ожидал у входа, глазки его блестели, усы в капельках крови, Степан догадался, в чьей... Он ласково почесал шелковистое брюшко крысы, зверек блаженно прижмурил безбровые глазки.

... В котелке тушились куски жирной кряквы, обильно посыпанные диким луком, на решетке подрумянивались шашлыки из горбуши. В душе Степана покой и умиротворение.
В городе ему всегда не хватало пространства, теперь же он стал частью долины. Он сочувствовал ей, сопереживал, и она разговаривала с ним на тайном языке символов, звуков... Особенно по ночам долина разговорчива. Сквозь марлевый полог лился ирреальный свет белой ночи, сухо шелестя тысячами стекловидных крылышек, за прозрачной преградой бесновалась орда комаров. Монотонный шелест измороси вдруг рассекал (всегда неожиданно) звук ярости, ужаса, боли: схватка горностая с крысой! Ломая серебро, на перекатах начинали паниковать лососи. И опять тишина.

Среди плачущих ветвей вдруг зажглись прозрачно-зеленые огоньки, сердце окатила радость: все же собачья кровь осилила волчью!.. Почуяв смертельных врагов, фыркая, возбужденный Васька забрался хозяину на плечо, но суки его уже не тронут, крыса пахла хозяином... Они вошли в багровый полукруг у входа в пещеру, легли на притоптанный песок. От влажной шерсти резко потянуло псиной.

Степан кинул им по куску мяса, клацнув клыками, собаки проглотили лакомство. Затаив дыхание, он медленно протянул руку в каменных мозолях. Пальцы скользили по мокрым, блестящим черепам сук, от давно забытой ласки тела их била мелкая, сладкая дрожь... Степан вдруг усмехнулся, вспомнив о ранее прочитанных книгах, где говорилось об одиночестве человека. Никогда и нигде он не был счастлив так, как в этой долине, отрезанной от всего мира, счастлив наедине с самим собой! В отличие от городов, здесь не было серых, однообразных дней, каждый новый день приносил что-то новое, ранее неизведанное. Эту новизну он видел в повадках зверей, птиц, насекомых, ощущал в звучании моря, реки, ветра. А полудикая стая? Теперь он должен заботиться о ней.
...Степан впервые на территории прежнего, уже мертвого, хозяина. Суки следовали по пятам, их горячие дикие сыновья держались поодаль. Уже не сдерживаемые волей вожака, они то и дело затевали драки, никто не помышлял о прежней охоте. Только вожак мог заставить стаю двигаться и действовать в правильном в его понимании направлении. Теперь собаки пробавлялись полудохлой, отнерестившейся кетой, гонялись за верткими крысами.
Ветер дул сбоку, от западного мыса. Под руками и коленями Степана потрескивал высохший мох-ягель. Он махнул рукой, и суки замерли на месте, теперь они не помощники. Он уже видел черно-синие илистые бугры нерпичьего пляжа. Ствол обреза лег в клейкую от смолы черную ветку.

Жакан из правого ствола расколол череп лахтака. Еще не отгрохотало эхо, а нерпичий пляж пуст, лишь круги широко разбегались у галечной полосы.
Тяжеленную тушу ворочая слегой, подкладывая под нее лапник, Степан с морского зайца долго сдирал шкуру, толщиной в палец.
В мокрую шкуру завернув сердце, печенку, лучшие куски мяса, бруски сала для светильников, Степан по воде потащил большой, окровавленный узел.
С другого берега, отдыхая на валуне, он наблюдал, как голодная стая набросилась на добытого им морзверя. Море помогало полуволкам, приливной волной двигало наверх огромный кусок мяса и жира...

ГЛАВА 3.

Середина августа. На смену кете пришли косяки кижуча, но их намного меньше. Отнерестившейся рыбой Степан доверху наполнил глубокую яму, засыпал землей. Зимой, когда для собак наступит тяжкое время, он вскроет могильник. Мерзлая, вонючая масса такое лакомство для них! Весной после лежки медведи даже землю жрут со стенок уже пустых ям...

Тем временем в стае собак поубавилось, при вожаке такого бы не случилось. Росомаха не тот зверь, который отступает, одновременно похожая на куницу, собаку и медведя. Пышный, длинный хвост, широкие лапы со страшными, полувтягивающимися когтями, куньи уши.
Когда Степан с обрезом подбежал к визжащему, рычащему клубку (в центре, как черт, вертелся какой-то буроватый с сединой зверь), два красивых, широкогрудых кобелька задними лапами судорожно скребли землю. Из разорванных животов толстыми червями выползали лилово-красные, с перламутровым блеском кишки.

...Полный прилив. Оранжевый свет луны темно-золотой чешуей мерцал на груди мерно дышавшей бухты. Словно комарик, где-то далеко нудил мотор.
Четко выделяясь на воде, по обе стороны отбрасывая белые "усы", дюралька вырулила из-за мыса "Упавшей скалы". За рулем мужик в ватнике и бейсболке, рядом женщина в кожаной куртке и ярком платке. Собаки, выгибая широкие спины, настороженно вглядывались в море.
Мужик взял правее, видимо, хорошо знал эти места, шел точно по фарватеру речки. С выключенным мотором лодка по инерции двигалась к полузатопленным кустам. Стальной, трехлапый якорь вцепился в корень кедрача.

О ветки и сучья обдирая лицо, крича, Степан кинулся вслед стае. Рычащие полуволки в полукольцо взяли лодку - мгновение и случится непоправимое. "Вертикалка" мелко дрожала в руках мужика, пальцы на обоих спусковых крючках. Хрипя, как сохатый, Степан пинками раскидал собак. Лишь их ему было жалко, людей в лодке сейчас он ненавидел. Впервые в жизни почувствовал себя собственником, вся долина принадлежала ему, и вдруг появляются чужаки!

- Опусти стволы! - прорычал Степан. - Только двоих успеешь уложить...
В побелевших пальцах мужика ружье прыгало, как живое. С глазами круглыми от ужаса, прижав руки к груди, девушка в кожанке каменно застыла на скамье. Заикаясь от пережитого страха, мужик с усилием расцепил челюсти.
- Тттвввои зззверюги!..
- Мои...
- Да это ж волчары, мать их в душу!.. - брызгая слюной, заорал мужик в бейсболке, этим криком словно маскируя свою недавнюю слабость и беспомощность..
- Еще похлеще... - с оттенком гордости за собак мрачно проронил Степан. Ему очень не хотелось незваных гостей приглашать в пещеру, придется врать, изворачиваться. Мужик в ватнике ему не нравился: глазки быстрые, сторожкие, колючие. Такие все сразу цепко схватывают... К тому же Степан не знал, в этих местах держат ли до сих пор собачьи упряжки. Хотя довольно прохладно, мужик грязным платком вытер взопревший лоб, лысую голову. Лицо у него в многочисленных складках и шрамах, кончик широкого носа приплюснут, скулы в белесой щетине.

Прихрамывая (собачьи зубы крепко сдавили ступню), Степан вел испуганно оглядывающихся гостей. Оборачиваясь, он натыкался на взгляд девушки, в ее ночных глазах разгорался огонек интереса, какого-то узнавания, как будто прежде она знала Степана...
В пещере девушка испуганно взвизгнула и смущенно рассмеялась. Возле ее ног Степан поймал пузатого Ваську и сунул за пазуху. Крыса высунула мордочку, бусинки глаз налиты любопытством, она принялась чихать. Степан весело усмехнулся, уловив полузабытый запах "тет-а-тет"

Невольно морщась от вони плохо выделанных шкур, девушка с любопытством оглядывала тесное жилье, исподтишка изучая бородатого отшельника в дранном турецком джемпере, промасленных джинсах с кожаными наколенниками. От дрожавшего света светильников глаза ее становились то синими, то наливались зеленью, то вдруг темнели, в них на мгновение проскальзывало что-то дремучее, ведьмачье... Густые медные волосы туго заплетены во французскую косу, кожа лица белая, гладкая, без единого пятнышка, губы толстые, яркие.
Не удержавшись, Степан загляделся на нее: таких красоток он видел в иллюстрациях порножурнала, принесенного морем. Он научился не замечать их непристойные позы, отмечая лишь красоту...

Скачать произведение: dikaya-staya-ostrosyuzhetnaya-povest.rar [33.06 Kb] (cкачиваний: 29)


 





Наш край



 
^ Наверх